Рана, которую нельзя показать: феномены incel-культуры, «красной таблетки» и Тейта как массового идеала

В 2021 году британский комик спросил Эндрю Тейта в прямом эфире: «Что происходит у тебя внутри, когда ты один и никто не смотрит?» Тейт завис на секунду. Потом рассмеялся и переключился на другое.

Эта секунда паузы - возможно, самый честный момент в его публичной биографии. И именно она интересует психоаналитика.

Стандартная реакция образованной публики на феномены incel-культуры, «красной таблетки» и Тейта как массового идеала - отвращение. Что понятно, но бесполезно. Осуждать симптом — значит его не слышать. А симптом здесь говорит кое-что важное, не только о мужчинах, но о культуре, которая их производит.

Попробуем услышать.

(Для тех, кто не в курсе: incel — сокращение от «involuntary celibate», то есть «вынужденный целибат». Это мужчины, которые убеждены, что обречены на одиночество не по своему выбору, а потому что мир несправедливо устроен против них. «Красная таблетка» — отсылка к «Матрице»: принять её значит «увидеть реальность такой, какая она есть» — что женщины выбирают доминирующих мужчин, что альтруизм — слабость, что мир держится на иерархии и силе. Эндрю Тейт — британско-американский блогер и боец MMA, ставший главным идолом этих сообществ: демонстративное богатство, жёсткая риторика о мужской силе, многомиллионная аудитория среди молодых мужчин.)

Маскулинность - это не социальная роль

Когда говорят «кризис маскулинности», большинство слышит социологию: мужчины теряют рабочие места, феминизм переписывает правила, традиционные роли размываются. Всё это

верно, но это поверхность.

Психоаналитически маскулинность - это позиция субъекта в отношении кастрации.

(Здесь нужно остановиться и объяснить оба слова — потому что оба в психоанализе означают не то, что большинство думает.

Субъект - в психоаналитическом языке это не просто «человек» или «личность». Субъект - это человек в той мере, в которой он осознаёт себя отдельным существом с желаниями, с историей, с внутренней жизнью. Ребёнок не рождается субъектом - он им становится в процессе развития, через отношения с другими людьми, через язык, через столкновение с ограничениями. Можно сказать, что субъект - это «я», которое понимает, что оно отдельно от мира и что мир ему не принадлежит.

Кастрация

- слово, которое в психоанализе намеренно звучит жёстко, потому что описывает жёсткий опыт. Но речь не об анатомии. Символическая кастрация - это встреча с ограничением. Первая и главная встреча с тем, что ты не всемогущ, что не можешь иметь всё, что хочешь, что существуют правила, которые больше тебя.

Представьте маленького ребёнка, который живёт в ощущении, что он центр вселенной — и во многом так и есть: мама рядом, его нужды удовлетворяются, мир крутится вокруг него. Потом что-то меняется. Появляются «нельзя». Появляется папа — или другие люди, другие правила, другие претензии на пространство. Появляется понимание: я не один, мир не мой, я не всемогущ.

Это и есть символическая кастрация - не событие, а процесс. Процесс, в котором ребёнок узнаёт, что он ограниченное существо в мире, который ему не принадлежит. Фрейд назвал это кастрацией, потому что переживается это именно как потеря - потеря иллюзии всемогущества, потеря ощущения, что ты центр и хозяин. Это больно. Это необходимо.

Зигмунд Фрейд *(основатель психоанализа, венский врач, который в конце XIX - начале XX века впервые описал бессознательное как систему и построил на этом целый метод лечения)* показал, как этот процесс открывает путь в мир взрослых: в пространство договора, отложенного удовлетворения, принятия собственной конечности. Тот, кто прошёл через это столкновение достаточно хорошо, способен проигрывать без катастрофы, получать отказ без ярости, уважать чужие желания как равные своим.

Взросление - в каком-то смысле согласие на ограниченность.

Проблема в том, что это согласие невыносимо, если внутри живёт незалеченная рана.

Нарциссическая уязвимость

Нарциссизм в психоанализе - не просто самовлюблённость, как принято думать в быту. Это способ организации отношений с собственным «я»: насколько оно устойчиво, насколько нуждается в постоянном подтверждении извне, насколько уязвимо к отказу и критике.

Эту уязвимость точнее других описал американский психоаналитик Хайнц Кохут - один из главных теоретиков нарциссизма XX века.

(Кохут работал с людьми, которые внешне выглядели успешными и уверенными, но разваливались от малейшей критики, нуждались в постоянном восхищении и с трудом переносили чужие достижения. Именно наблюдая за ними, он и сформулировал свою теорию.)

Кохут предложил простую, но мощную идею: ребёнок приходит в мир с грандиозным Self -

ощущением собственной значимости, уникальности, центральности вселенной.

(Self — английское слово, означающее «я» или «самость». Кохут использовал именно его, потому что имел в виду не просто сознательное «я», а всё ощущение себя изнутри: кто я такой, сколько я стою, насколько я важен.)

Грандиозное Self - это нормально и нужно. Среда должна это зеркалить - то есть отражать и подтверждать. Не бесконечно потакать, но достаточно отражать, чтобы грандиозность постепенно трансформировалась в здоровое самоуважение, амбицию, способность гордиться собой.

Когда зеркалирования не было или оно было хаотичным, обесценивающим, условным - грандиозность никуда не исчезает. Она остаётся в психике как незаживший материал, как нарциссическая уязвимость, которую легчайшее прикосновение способно активировать. Отказ, критика или безразличие переживаются как катастрофа - потому что они попадают прямо в рану.

Посмотрите на типичный портрет молодого человека в incel-сообществе. Часто - социально изолированный, с историей отвержения, убеждённый, что мир несправедливо лишил его того, что ему причиталось. Ключевое слово - причиталось. Нарциссическая претензия: я заслуживаю признания, любви, успеха - и их отсутствие невыносимо, поэтому должен быть виновный.

Виновными назначаются женщины, «чады»

(в этой субкультуре — мужчины, которым «повезло» с внешностью и успехом у женщин)*, система. Ярость при этом выполняет защитную функцию: пока я злюсь — я не касаюсь боли под яростью.

Тейт функционирует для этой аудитории как идеализируемый Self-объект в терминах Кохута.

*(Self-объект — специфический термин Кохута. Это человек или образ, который мы используем не как отдельную личность, а как часть собственной психической жизни. Ребёнок использует мать как Self-объект: она не просто «другой человек», она часть его ощущения себя — его успокоение, его безопасность, его отражение. Взрослый, у которого не сформировалось устойчивое Self, продолжает нуждаться в Self-объектах — людях или образах, через которые он

переживает себя значимым и грандиозным.)*

Тейт воплощает грандиозное Self в концентрированной форме: богатство, мощь, демонстративная неуязвимость. «Я стану таким» - за этим стоит не просто амбиция, а фантазия о закрытии раны. Если я буду достаточно доминирующим - рана перестанет болеть.

Спойлер: не перестанет.

Красная таблетка как психическая структура

Идеология «красной таблетки» устроена элегантно. Она предлагает субъекту позицию того, кто видит реальность такой, какая она есть, пока большинство пребывает в иллюзии. «Синяя таблетка» - наивное убеждение, что мир справедлив, что отношения строятся на взаимности. «Красная» - горькая истина: всё определяется иерархией и доминированием; альтруизм - слабость, замаскированная под добродетель.

Структурно это претензия на полное знание.

Французский психоаналитик Жак Лакан описал взросление как столкновение с принципиальной нехваткой. Полного знания не существует. Субъект всегда находится в положении частичного незнания - и это невозможно устранить.

(Лакан — один из самых влиятельных и намеренно сложных теоретиков в истории психоанализа, чьи идеи перевернули не только клиническую практику, но и философию, литературоведение и культурную теорию. Он говорил о символическом порядке — то есть о мире языка, законов, договорённостей, в который мы входим, когда перестаём быть просто биологическими существами и становимся социальными. Символический порядок — это не просто общество. Это сам способ, которым мы думаем и говорим: через слова, категории, правила. И в этом порядке нехватка неустранима, потому что слова никогда не совпадают с вещами, желания никогда не удовлетворяются полностью, знание всегда неполно.)

Принять эту нехватку как неотъемлемую часть жизни - в этом и состоит та самая символическая кастрация. Не в том, чтобы смириться с поражением, а в том, чтобы перестать ждать момента, когда всё станет полным и окончательным. Жить в мире, где полноты нет - и жить в нём без отчаяния.

Идеология «красной таблетки»

- предлагает обходной путь: я знаю, как всё устроено на самом деле. Нехватка - иллюзия для наивных.

Субъект занимает позицию стоящего над системой, видящего её насквозь, не включённого в неё как ограниченное существо. Лакан назвал бы эту позицию психотической по структуре.

(И здесь важно сразу оговориться: это не диагноз и не оскорбление. Речь о структуре фантазии, а не о состоянии человека. Психотическая структура фантазии — это когда человек занимает позицию, которой в реальном символическом порядке не существует: позицию того, кто находится вне ограничений, кому открыта вся полнота знания. Можно быть совершенно здоровым психически и при этом держаться за такую фантазию.)

Именно поэтому с «краснотаблеточниками» так сложно разговаривать: любое возражение заранее включено в их систему как доказательство правоты.

«Ты так говоришь, потому что промыт синей таблеткой.» Нефальсифицируемость - то есть невозможность опровергнуть - классический признак параноидного мышления, а не интеллектуальной позиции.

Отец, которого не было

Провал этого взросления - всегда ещё и провал отцовской функции. Здесь снова нужно различать: не отца как реального человека (хотя и его тоже), а отца как функции.

(Что это значит? В психоаналитической традиции — отцовская функция это не набор качеств конкретного папы. Это роль, которую кто-то или что-то должно сыграть в развитии ребёнка: роль того, кто разрывает первичное слияние с матерью, кто вводит запрет, кто говорит «нет» и тем самым открывает мир как нечто большее, чем уютный кокон двоих. Эту функцию может выполнить реальный отец. Но не только он — её могут выполнять и другие фигуры, и институты, и культура в целом. Важно не лицо, а функция: введение ограничения, которое не уничтожает, а освобождает.)

Реальный отец последних десятилетий часто оказывался несостоятелен, культурный контекст

лишил его символической опоры. Патриархальные институты, дававшие отцовской функции социальную форму, разрушились или делегитимизировались. Это произошло быстро, за одно-два поколения. Символический Отец просто обесценился.

В эту пустоту вошли суррогаты. Тейт - один из них. «Альфа-сообщества» - другие. Они предлагают не функцию Отца - введение ограничения, приобщение к закону, а нечто противоположное: фантазию о всемогуществе, о мужчине, который ничего не должен и которому всё причитается.

Фрейд в «Тотем и табу»

(работа 1913 года, где он впервые применил психоаналитические идеи к истории человеческой культуры в целом)

описал архаичного отца как того, кто стоит над законом, потому что сам и есть закон: всё берёт, ни с кем не делится, никому не подчиняется. Но этот первобытный отец был убит сыновьями именно потому, что такая позиция несовместима с жизнью в сообществе. Культура начинается с его гибели - и с принятия запрета. Убив отца-тирана, сыновья сами добровольно принимают ограничение: отныне никто не может занять его место. Так рождается закон. Аудитория Тейта хочет убитого отца воскресить.

Что происходит в кабинете

Такие мужчины тоже иногда приходят на терапию. Редко по собственной инициативе - чаще после отношенческой катастрофы или по настоянию партнёрши.

Узнать их можно по специфической позиции на первых сессиях. Они очень быстро начинают анализировать аналитика, оценивать метод, ставить под сомнение полезность подхода. За этим стоит контроль: пока я оцениваю тебя - ты не можешь добраться до меня. Пока я анализирую процесс - я не уязвим в нём.

Под этим огромный страх. Страх оказаться видимым. Страх, что под всей конструкцией силы обнаружится что-то маленькое и невыносимо уязвимое.

Оно там есть. Всегда.

Работа с такими клиентами требует особой терапевтической позиции. Если аналитик реагирует морализаторством - он подтверждает их картину мира: вот ещё один человек, который меня не понимает и хочет контролировать. Если капитулирует и становится зеркалом грандиозности - он воспроизводит дефицит, а не восполняет его. Нужно третье: устойчивое присутствие, которое не разрушается от атаки и не соглашается с претензией на всемогущество.

Нужна функция Отца. Та самая, которой им не хватало.